Стальная дуга - Страница 64


К оглавлению

64

Тот усмехнулся:

— Капитан Белоговцев, начальник особого отдела дивизии.

— Это другое дело. Полковник Столяров. Александр Николаевич. Назначен командиром дивизии. Но это вам должно быть известно.

— Конечно, товарищ полковник. Уже доложили. Ещё два дня назад. Телефон, он знаете, побыстрее поезда будет…

— Ясное дело. Двадцать четыре.

— Семнадцать. И ещё два.

— Докладывайте.

— Дивизия понесла сильные потери. Где-то около шестидесяти процентов в технике и около половины лётного состава. Поэтому будете ждать пополнение. Если ничего непредвиденного не произойдёт.

— А может?

— Вполне. Мы в подчинении Рокоссовского. А он…

— Знаю. Ещё в сорок первом слыхал. Толковый командир.

— Толковый. Грамотно воюет. Но дальше. По приказу Верховного Главнокомандующего союзникам будет предоставлен аэродром под Полтавой. Для их тяжёлых бомбардировщиков.

— Ясно.

— Так вот, ваша задача — контролировать их действия. Чтобы ничего и никого.

— Кто ещё в курсе?

— Вы. Я. И те, кого вы сочтёте возможным привлечь, естественно, не разглашая истинных целей.

— Понятно.

— Кроме того — в вашем распоряжении на крайний случай будет находится спецкоманда госбезопасности в самой Полтаве. Ребята там находятся под видом ремонтных мастерских Фронта.

— Понятно. Что ещё?

— По нашим сведениям, резко оживилось сионистское подполье в Москве. Непонятная суета, перемещения, назначения.

— А что в Ленинграде?

Старшина, точнее, капитан, криво усмехнулся:

— А там их НЕТ. Первыми сбежали.

— Понятно…

Наши ребята пытаются выяснить, чем обусловлена такая активность, но пока безуспешно.

— Когда товарищ Сталин разогнал эту шарашкину контору под вывеской «несгибаемых борцов за свободу», они было поутихли… Значит, оживились? А не связано ли это с этим самым аэродромом подскока?

— Наши аналитики тоже так считают.

— Значит, будем ждать наших картавых друзей в окрестностях Полтавы.

— Значит — будем.

— Оповестите ребят из мастерских, чтобы тщательнейшим образом проверяли списки всех прибывающих в Полтаву. Подозрительных — брать под контроль. Особо дерзких — пусть просто ИСЧЕЗНУТ…

— Жёсткий вы, товарищ полковник…

— Я не жёсткий. Я с тридцать девятого воюю. И видел, сколько народу гибнет из-за ДОБРОТЫ и ЖАЛОСТИ. Иногда лучше убрать одного, чем дожидаться, пока из-за него погибнут тысячи…

Мелькнул предупредительно поднятый шлагбаум, который «виллис» проскочил не снижая скорости. Машина, взбив снежную пыль тормознула возле невысокого бугра, покрытого снегом. Капитан козырнул:

— Удачи вам, товарищ полковник…

Неожиданно сам для себя Александр подмигнул:

— Бог не выдаст, свинья — не съест…

Заключение

1943 год действительно явился переломным в борьбе советского народа с национал-социалистической Германией. Именно в этом году впервые затрещал хребет военной машины Третьего Рейха. Автор попытался рассказать о том, что происходило тогда, в этом суровом году. Как на деле ковалась победа такими людьми, как мои герои… К сожалению, они полностью вымышлены, хотя везде, где это было возможно я опирался на рассказы ещё живых очевидцев и участников боевых действий, на имеющиеся в моём распоряжении документы и кинохронику тех лет всех воюющих стран.

Эта книга далась мне очень тяжело. Дважды я переписывал её заново. Почему? По многим причинам, но самая главная из них — чтобы достичь максимально достоверного изложения происходившего тогда. Можно было пойти лёгким путём, как некоторые другие — к примеру, придумать неведомый полк с неведомыми боями, происходившими в неизвестных никому городах и сёлах. Сделать героев сверхлюдьми, без страха и упрёка, от которых отлетают пули и осколки, которые смерть возят вагонами, а танки грызут зубами. Но я очень постарался их, и тех, кто встречается им на боевом пути сделать обычными людьми. Признаюсь, что прообразы многих из тех, кто описан, сейчас живут рядом со мной и вами. Они вполне реальные люди, со своими радостями и горестями, смехом и слезами. С другой стороны — старался избежать огульного охаивания всех и вся. Эта мода ещё не прошла со времён перестройки и жёлтой прессы. Да впрочем, и с более ранних времён.

Меня могут обвинить в пропаганде фашизма и антисемитизме. За что? За то что я привёл ряд малоизвестных цитат, тщательно замалчиваемых сейчас и тогда? Или за скрываемые либеральными историками неудобные сведения? Или за то, что я противоречу общепринятым сейчас положениям? Но, простите, мне ДЕЙСТВИТЕЛЬНО нравятся картины, написанные Гитлером. Особенно если сравнить их с современной пачкотнёй… Я ненавижу кубизм и авангардизм. Квадрат Малевича — вызывает у меня просто брезгливость и сожаление, потому что я не понимаю, что в нём великого. И не хочу понимать. А вот щемящий лиризм альпийского водопада навевает непонятную грусть. Мне непонятно почему молодого Гитлера не взяли в Академию Художеств Вены. Просто непонятно. Мне непонятно, за что охаивают Иосифа Виссарионовича. Точнее — понятно. И очень хорошо. Даже враги, которые его окружали, и то относились к нему с уважением. А что уважают сейчас? Доллар всемогущий. Никчёмную, дурно раскрашенную бумажку, покрытую каббалистическими знаками и НИЧЕМ не обеспеченную. Называете меня антисемитом? Извините, а ЗА ЧТО? Не потому ли, что сейчас, благодаря умелой пропаганде слова АНТИСИОНИЗМ и АНТИСЕМИТИЗМ стали синонимами? И люди просто не видят разницы между ними? Как между коммунизмом и национал-социализмом? А ведь ещё двадцать пятая Ассамблея ООН в далёком тысяча девятьсот семьдесят пятом году ОСУДИЛА СИОНИЗМ как расовое и человеконенавистническое течение. Как одну из форм НАЦИЗМА. И постановление это никто не отменял. И принято оно было ГОРАЗДО раньше осуждения коммунизма. И подписано это Постановление было всеми ПОСТОЯННЫМИ ЧЛЕНАМИ ООН, включая и США, «самую демократическую страну мира». Впрочем, чего на самом деле стоит «демократия» США мы увидели — и бомбёжки Ирака, и расчленение Югославии, и голод и нищету Средней Азии и Кавказа, освободившихся от «русской оккупации» и «советского гнёта».

64